Федор Конев

Северная панорама

ОДУВАНЧИК
повесть



фото М.Белорукова "Иной раз при мысли о ней, чувствую себя обречено, как олень на бойне - все равно не избежать. Но бывают редкие утра, когда помышляю о смерти просветленно, со слезами высокой печали, веруя, что она не предел, не полный конец, а только миг расставания со всем привычным и шаг в неведомую сущность".
Перечитав написанное, Никита Мехов остановился вниманием на слове "помышляю", который показался выспренним, но не стал заменять, а закрыл дневник, отошел к окну и уставился на пустынный сквер за окном, голый и мокрый в эту пору. Днями сошел надоевший грязный снег и только лишь горбился могильным холмиком среди желтой еще не тронутой зеленью травы последний обмылок от огромного снеговика. Это все, что осталось от зимы, такой роскошной, обильной мартовскими снегопадами, величественной и казалось - всевластной.
Прежде на месте этого ровного поля с редкими деревцами петляла узенькая речка Слепянка, и в мелких заводях обитало столько лягушек, что от их воплей невозможно было спать с открытым окном. Потом пришли бульдозеры, выпрямили речку, выровняли берега бетонным парапетом, и получилась зона отдыха с асфальтированными дорожками, по которым ежедневно прогуливаются хозяйки и хозяева разномастных собак, пока их любимцы бегают по траве или обнюхивают друг друга. Скажи кому, что когда-то здесь было царство лягушек, не поверит. Не так ли ушли в небытие могучие империи?
В какую же такую бездонную пропасть безвозвратно уходит все сущее и длится это из века в век?
"Погибель колонии лягушек, - подумал серьезно Мехов, - равнозначна исчезновению Атлантиды. И более того... Мошка, которую только что я раздавил на стекле, даже не подумав, потеряла не меньше, чем Наполеон на смертном одре. И потому это так, что у букашки и гения жизнь обрывается одинаково навсегда. Все мы на земле имеем равное богатство - жизнь. Существует только одна подлинная ценность - жизнь. Все остальное - деньги, власть, женщины, таланты - не стоят и гроша... без нее. Разве хоть что-то будет иметь значение для меня, когда я умру?"
Как ни старайся утешить себя, что ты для природы важней, значимей и нужней той букашки, от обмана все равно не будет легче. И Никита Мехов потеряет все, как та мошка, которую раздавил мизинцем. Для природы равно - что он, что козявка. И страшно обидно Мехову признать, что это правда. Вопиет душа: "И весь я не умру!" А куда ты денешься, Мехов? Но душа не верит, вопиет...
Если бы, если бы и впрямь была та черта, которую перешагнешь и окажешься на острове бессмертия, где люди живут вечно! От чего отступился бы, чем бы оплатил, какие бы жертвы принес Никита Мехов, случись такая возможность. Вот она - черта, перешагнул и вечен во плоти. Что могло бы удержать по эту сторону межи, что могло бы остановить Мехова от решительного шага? Есть ли что важней жизни, да к тому же - вечной?
Хорошие вопросики для начала дня…
Это утреннее далеко не радужное настроение явно возникло от вчерашнего известия, которое сообщила ему знакомая женщина по телефону и которое вывело Мехова из привычной колеи. Касалось оно Семена Лукича Листопадова.
- Как исчез? - спросил в трубку Мехов.
- А вот так, - ответила женщина.
- Ну, есть же милиция…
- Да что ты, Никита! Все обзвонили. Помнишь, он рассказывал…
С этим человеком Мехов не был на короткой ноге, но долгие годы их связывало взаимное любопытство друг к другу. Такие отношения случаются только между людьми, которые явно не схожи и во многом даже противоречивы, но одной какой-либо сутью близки, одной страстью, ведь не зря сказано - рыбак рыбака видит издалека. Мехов и Листопадов, возможно, были одинаковой закваски, но уж бесспорно разной выпечки. Одни и те же вопросы занимали их, но ответы находились разные. Вроде бы по одной дороге шли, а судьбы сложились - не сравнить. Один всегда был удачлив, словно в рубашке родился, а второму не везло хронически.
Однако ничто не мешало взаимному интересу к вымыслам, на что были оба горазды, и при случайных, не преднамеренных встречах обязательно заводили разговор о чем-либо далеком от суетной будничной повседневности. Не о деньгах говорили, не сплетнями обменивались, а рассказывали друг другу свои сны или наблюдения.
- Заглянул к соседям. Бабка сидит у телевизора и так смиренно, словно ожидает свою смерть. На экране супермен мочит всех без разбору. А тут тихо угасает бабка. Все. Как тебе, Мехов?
- Что-то в этом есть. Сегодня хорошее слово вычитал - памятозлобен. Оценил, Листопадов? Ну, пока!
Эти разговоры ни к чему их не обязывали и не имели практического значения, но они случались сами собой и не досаждали.
Но куда он мог исчезнуть?
И тут же почему-то вспомнилось, как - давно уже! - заглянул Листопадов в кабинет Никиты Мехова, поболтали по обыкновению о посторонних вещах, а потом сказал, привалясь боком на подоконник:
- Сегодня проснулся и чего-то с такой досадой подумал о надвигающемся дне. Аж в глазах потемнело! Опять одно и то же - завтрак, обед, ужин… А денег в кармане - ни шиша. Осточертело. Одно и то же, одно и то же! Мне подумалось о том, как было бы славно исчезнуть, раствориться в воздухе, превратиться в крохотное облачко пара и вылететь в открытую форточку, вознестись и слиться с мутным белесым небом и таким манеров вовсе исчезнуть, то есть не только зримо, но и в памяти не остаться. Знакомые люди поутру продолжали бы жить, даже не заметив, что пустует пространство, которое еще вчера я занимал. Какое было бы блаженство, когда бы отпала нужда начинать новый день!
Может быть, он растворился? Жил-то ведь не по уму, толковых поступков не делал. Вот и выкинул последний финт. Теперь, мол, гадайте, как так может быть. И не понять вам, живущим по уму.
Отмахнувшись от несерьезных предположений, Мехов задумался над тем, что ему делать. Ведь человек пропал…


***



Почему-то вспомнилась одна из встреч, теперь уже давней. Низкорослый и худой Листопадов стоял на крыльце киностудии, на скользких мраморных плитах одетый в свою неизменную за последние годы шубу из черного искусственного меха, из-под которого выглядывали синие шаровары, заправленные в короткие с широким раструбом резиновые сапоги, на голове была детская вязаная шапочка с кисточкой, и весь он походил на клоуна - маленький, с реденькой бородкой, со вздернутым носом и распахнутыми голубыми глазами, такими неожиданными на морщинистом скукожившемся в кулачок лице.
- Бог есть? - спросил Семен Лукич, подав мягкую бескостную ладонь и вяло шевельнув пальцами. - Отвечай, Мехов.
Чувствуя себя рядом с ним слишком благополучным и холенным в добротном полушубке и норковой шапке, Никита Мехов излишне старался быть свойским и отговорился расхожими словами:
- Спроси чего полегче.
Ему подумалось, что Листопадов начнет жаловаться на род человеческий, потому что явно не удалось ему разжиться на пиво, а имел он обыкновение занимать только небольшие суммы, смехотворные, чтобы кредиторам стыдно было напоминать о долге. Но и студийный люд его хитрость разгадал скоро, и каждый встречный клялся, что мелочевки нет, все равно же не вернет. Семен Лукич в таких случаях невозмутимо проходился по кабинетам и набирал сумку пустых бутылок. Но на этот раз его и в тарном промысле постигла неудача, студия давно не получала зарплату и кабинетный народ постился, а в цехах рабочие если и освежались, то пустую бутылку ни за что не отдадут, не аристократы.
Но Никита Мехов ошибся в своих догадках, Листопадов ткнул пальцем в его живот, отстранился и вскинул голубые глаза.
- Я тебя иначе спрошу - а что, если Бога нет?
- Мы живем так, как бы и нет, - сказал с натянутой улыбкой Никита Егорович, не понимая, куда собеседник клонит.
- Значит, все можно? Так вроде ставил вопрос классик. А?
- А ты, Семен Лукич, какой-то общественный опрос проводишь?
- Если Бог есть, то надо оставаться человеком, но если Бога нет, то можно быть нелюдем. Так? - Что ты все - Бог да Бог? Не на церковной паперти стоим.
- А надо оставаться человеком, если и Бога нет. Понял, Мехов? Пока!
Совершенно неожиданно он ткнул пальцем в живот Никиты Егоровича и осторожно стал спускаться по ступенькам. Потом уходил, важно вышагивая по выложенной плитами дорожке, смешной и жалкий со стороны, принимаемый встречными людьми за бомжа, но очень довольный собой и особенно тем, что ловко озадачил заместителя главного редактора Мехова, человека в общем-то не плохого, но все равно чиновника, бюрократа.
"Надо бы с ним посидеть за чаркой! - подумал Мехов. - Напроситься в гости что ли? Поболтать на кухне. Хотел бы я знать, сохранилось что-то в нем от того Листопадова, который ходил в гениях, или все выветрилось. Должно быть, остались лохмотьями какие-то обрывочные мысли. Вот он ходит и разбрасывает их без всякой связи. Брякнул и пошел дальше. Зачем? Чтобы удивить?"
Вялые размышления сбил молодой человек, недавний выпускник режиссерских курсов, о котором Мехов пока и знал-то всего, что зовут Сергеем.
- Здравия желаю, Никита Егорович! - остановился он рядом и показал на уже далекого Семена Лукича. - Это же Листопадов?
Мехов кивнул и ответил на приветствие, потом спросил:
- А что?
Молодой человек пожал плечами и ответил:
- Я не понял, что он имел ввиду. Проходя мимо, бросил: "Без души можно жить, но без нее нельзя услышать Бога". И пошел дальше, как ни в чем ни бывало. Упрек что ли?
- Он у тебя занимал?
- Да мелочь!
- Вот он и озадачил тебя, чтобы ты не заговорил о долге.
- Да? - разочарованно произнес молодой человек. - Хотя... алкаши все одинаково хитрят по мелочи. Замечали? А это правда, что он когда-то подавал большие надежды?
- Кто тебе сказал?
- От многих слышал.
- Это мало - "большие надежды". О нем говорили - гений.
- И пропил свой талант? - удивился молодой режиссер. - Дурак он после этого.
Никита Мехов пожал плечами, потому что и впрямь Листопадов не по уму жил. В том-то вся суть! Никита Егорович шагнул в дверь, поднялся на свой этаж, прошел в кабинет и сел за письменный стол, тут же подумав, что повторяет этот путь тридцатый год подряд.


***



И уже из очень далекого прошлого всплыло в памяти Никиты Егоровича красивое лицо Марины Ливанской. Еще совсем недавно он стал членом сценарной коллегии на киностудии, к тому же запустили в производство первый его сценарий, настроение было боевое, егозливо рабочее и все киношное остро занимало сердце. Что ни день, то случались интересные знакомства, студийное племя постепенно втягивало в себя, как речной водоворот щепу.
В монтажном цехе, по причине искусственного отбора что ли, работали одни красавицы и все были молоды, стройны, длинноноги. Марина Ливанская ростом не выдалась, но среди своих сотрудниц выгодно отличалась своей миниатюрной соразмерностью, ее хотелось носить на руках. А круглое личико с толстыми губками и большими серыми глазами прямо-таки походило на ангельскую мордашку.
Но при этом Ливанская всегда была серьезна, смеялась редко, считала себя очень умной и любила поговорить о серьезных книгах, во множестве ею прочитанных. Это была одна из представительниц конца шестого десятилетия двадцатого века, которые свято относились к искусству и в полном смысле боготворили человека с талантом. Такие женщины вывелись из природы и теперь кажется маловероятным, что они были способны отдать жизнь своему кумиру, служить ему свято и ради него терпеть лишения, при этом не будучи женой, а оставаясь в поклонницах.
Но это Никите Мехову раскрылось позже, а в тот день он робел перед красотой девушки и в ответ на ее слова мямлил что-то невнятное. Сидели они за столиком в буфете, а тогда, в конце шестидесятых, в этом заведении продавали хорошие болгарские вина и коньяк. И находился он не в тесном закутке, а занимал просторную комнату, в которой потом был конференц-зал, а затем репетиционный.
Постоянным посетителям буфетчица наливала в займы, занося должников в особый список. И уж это крайне устраивало вечно безденежную творческую братию. Бывало, иной бедолага пользовался жалостным доверием буфетчицы полгода, пока не выпадал какой-то гонорар. А уж тогда должник приходил с букетом роз!
В этом буфете под винными парами частенько разгорались страсти, кто-то впадал в раж и начинал разоблачать все и вся, ругал чиновников и клял послушных им бездарей, на него обижались, ссорились, но затем как-то все оборачивалось всеобщим братством, сдвигались столы и произносились слезные от любви и умиления тосты.
В тот раз вечер еще не наступил и потому в буфете было малолюдно. Марина Ливанская и Никита Мехов пили сухое вино и говорили о чем-то теперь уже забытом. И вдруг собеседница вся преобразилась, словно приготовилась взлететь прямо из-за стола, устремилась просветленным взглядом в сторону двери.
- Листопадов, - произнесла она не без чувства.
Повернув голову, Никита Мехов впервые увидел Семена Лукича. Это был ниже среднего роста, поджарый, нескладного мальчишеского телосложения человек с пышной шевелюрой кучерявых волос.
- Правда, он похож на молодого льва? - уверенно сказала Марина Ливанская.
Никита Мехов кивнул, но про себя подумал, что Листопадов скорее похож на одуванчик, дунь и голова будет маленькой, сообразной узким плечам. По его движениям чувствовалось, что он не раскован, а чуть играет. Ступив в зал, он явно был уверен, как всегда, должно быть, что на него обратят внимание, но не спешил оглядеться, а порывисто устремился к стойке, за которой улыбалась полнощекая буфетчица, что-то сходу заказал, а потом уж небрежно окинул взглядом комнату, расслабился и весело помахал рукой Ливанской. Она жестом пригласила за свой стол.
- Он гений, - сообщила она и с приближением его улыбалась все шире.
Вблизи Никита Мехов разглядел круглое лицо, мелкий вздернутый нос, капризно сложившиеся губы и плоские голубые глаза, в которых не было никакого любопытства. И в этом Никита Мехов тоже увидел игру, Семен Лукич как бы показывал, что все-то он знает и ко всему на этом свете готов.
- Как жизнь? - безучастно спросил он Ливанскую.
- Тоска, - буднично ответила та и кивнула на Мехова. - Познакомься - Никита Мехов.
- Слышал, - он не подал руки, а только кивнул. - Сценарий не читал. Говорят, ничего. В штат зачислили?
- Редактором.
- Собачья должность, - определил он и выпил стакан вина.
- Отчего собачья? - не согласился Мехов.
- От того, что кусачая, - засмеялся Листопадов, показав частые мелкие зубы. - Уж я-то знаю.
- Уж да! - подхватила Ливанская. - Уж его покусали всласть!
В середине шестидесятых годов Листападов приехал с дипломом режиссера и был хлебосольно встречен тогдашним директором студии, вскоре погибшем в дорожной аварии, но успевшем новичку доверить постановку полнометражной кинокомедии. Листопадов не сумел отказаться, да и не особенно отбивался, считая, что все ему по плечу.
Тогдашний Семен Лукич не остыл еще от оттепели, как называли время на стыке пятидесятых и шестидесятых годов, страстно верил, что будет хорошо в родном Отечестве, что до полного народного счастья осталось немного - одолеть кое-какие пережитки прошлого и всего-то. С культом отца народов покончено, живи и проявляйся.
Вот с этим пагубным настроением и затеял сражение с темными пятнами на светлом лике советской действительности горячий по натуре, честный до глупости и безоглядно счастливый Петр Листопадов.
И все поначалу шло хорошо, художественный совет одобрительно отнесся к отснятому материалу - свежо и смешно, что и нужно для комедии. Но когда те самые не единожды просмотренные начальством куски сложились в монтаже в единое целое, когда появились шумы и музыка, когда каждая реплика обрела четкость и легла на свое место, грянул гром.
Картина рассказывала о простых, как называли по-армейски - рядовых людях, которые оказывались чертовски сметливы, находчивы и напористы, чтобы обойти разного рода чиновников, и жить так, как человеку положено, то есть толково. Выходило, что ни труженик - то умница, что ни начальник - то дурак. А в зале сидели не рядовые. В креслах восседало руководство. И так оно обозлилось на картину, что не только запретило, а велело смыть пленку, чтобы стала прозрачной.
От первого фильма Листопадова не осталась даже кадра. Бывшего директора не было в живых, и во всем обвинили покойного, потраченные деньги списали, а режиссера забыли, будто и не было такого.
Но о картине очень долго помнил студийный творческий люд. Как всякая легенда, история фильма обрастала былинными подробностями, и уже кто-то с пророческим видом говорил, что погублен кинематографический шедевр, и прощения этому не будет. Семен Лукич ходил без работы и даже без надежды на нее, но при людях не унывал и часто в компаниях рассказывал о своем главном замысле, с которым приехал на киностудию, и которому зеленый свет обещал покойный директор, но с условием - прежде спасти слабый комедийный сценарий. Производственный интерес... Знал бы, чем это кончится!
Тогда, в буфете, Марина Ливанская сказала:
- Сегодня собираемся у меня. Придешь?
- Если ты просишь...
- Еще как прошу! - призналась Ливанская.
- Будешь? - с легкостью перешел на "ты" Листопадов, глядя на Мехова с каким-то нетерпением.
- Конечно, будет, - подтвердила Марина Ливанская.
- Там и покалякаем, - торопливо поднялся Листопадов. - Спешу. Пардон. И всяких благ!


***



Когда-то давно в душе Семена Лукича Листопадова зародилась мечта создать редкой красоты кинокартину и в ту пору казалось ему, что в этом его единственное земное предназначение, - сотворив, можно спокойно умереть. Ему еще не было тридцати, он был порывист в чувствах, страсти вспыхивали с пороховой легкостью и опаляли тогдашних слушателей, его друзей и подруг, в большинстве своем таких же беспочвенных утопистов.
Никита Мехов каждый раз удивлялся тому, как разительно другим становился Листопадов в такие минуты, безразличные глаза начинали светиться и отливать голубизной, словно через них пробивались лучи, во всем некрепком безвольном теле возникала упругая сила, а голова в пышном облаке пушистых волос откидывалась назад и принимала царственное величие.
- Главный придворный звездочет Флорентийского герцога Медичи, сенатор и член тайного совета мессер Джан Галеацца де Горгольо, - говорил Семен Лукич упругим голосом, в котором ощущалась восторженная дрожь, - отбыл секретной миссией через Польское королевство в столицу Золотой орды Сарай-бату, имею целью договориться с монголами о совместной войне против турок. На территории нынешнего белорусского Полесья мессер бесследно исчез на глазах своих попутчиков, кои тут же бросились прочь из тех мест в огромной панике.
В этих начальных словах, как признавалась Ливанская, звучали мощные булгаковские интонации.
- Помните? - спрашивала она. - "В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат"?
- Удивительно точное наблюдение! - вскинулся рыжий и худосочный тип, который тем и запомнился Мехову, что восхищался по каждому пустяшному поводу и теребил длинными, казалось, бескостными, как щупальца, пальцами соседей, чтобы те разделили его восторг, но встретив пренебрежение к себе, замирал в задумчивости, чтобы через какое-то время снова всполошиться в экстазе.
- Но тихо! - строго и требовательно повысила голос Ливанская. - Тихо, друзья!
Подвыпившие приятели и приятельницы слушали Семена с чувствительным пониманием, бросали короткие одобрительные реплики, не забывая наполнять опустошенные стаканы дешевым вином совхозного производства, которого тогда появилось в изобилии, словно уже надвинулся одним боком на страну коммунизм.
Ливанская имела однокомнатную квартиру в старом доме, и кухня была очень просторной, круглый обеденный стол стоял посредине, и хватало место ходить, ничего не задевая. Никита Мехов был новичком в компании, немножко стеснялся, и от того, должно быть, все свое внимание обратил на Листопадова, стараясь разобраться в его замысле. К тому часу он из разговоров уже знал, что Семен Лукич сразу по завершению комедии лелеял надежду запуститься с фильмом о событиях странных и философических.
В тот же вечер изрядно выпивший Семен Лукич признался Мехову, что намерен был создать эпическую притчу о Времени и Человеке. Режиссерские замашки не страдали скромностью, в честолюбивых мечтах возникало полотно, которое затмило бы Феллини, знаменитого тогда мастера. Листопадов так и сказал:
- Фильм в башке, осталось снять. Этой выси никто не достигал. Поверь на слово, Мехов, - никто!
А во что еще оставалось верить, если не на слово?
В конце вечера Мехов и Листопадов почему-то сидели в коридоре на сваленной кучей в углу верхней одежде, по азиатски скрестив ноги и держа в руках початые бутылки. Листопадов жаловался на судьбу и терзал пятерней пушистые волосы.
Когда комедию смыли, земля качнулась под ногами и, спасаясь в отчаянии, Листопадов ухватился за горлышко бутылки. Благо друзей-сатрапезников искать не пришлось, обиженного народу возле студии вилось много, Семена Лукича принялись таскать в какие-то компании, представляли кому-то, с кем-то знакомили, говорили о нем восхищенно, глухо ругали систему и восторженно замолкали, когда он, изрядно выпив, начинал говорить. Нет, он не поносил своих обидчиков, не жаловался на судьбу, он возносился в мечтах.
- Но еще до таинственного исчезновения мессера Джан-Голеацца де Горголье, а именно пятого марта триста девяностого года от рождества Христова в правление римского императора Феодосия военный трибун девятого легиона четвертой когорты Публий Гельвидий был направлен во главе многочисленного отряда на кораблях в далекую Сарматию. Ему был дан приказ отыскать водный путь из Понта Эвксинского в Свевское море. Трибун публий Гельвидий бесследно исчез в дебрях лесов верховья таинственной реки Борисфен. Один из легионеров видел, как трибун ринулся за девушкой, что внезапно появилась перед ним. Он почти догнал ее, протянул руку, чтобы схватить за длинную косу, но тут случилось невероятное - Публий и незнакомка растворились в воздухе. Случилось это, как понимаете, на белорусской земле.


***



Если поначалу Листопадов пил с горя, то со временем водка становилась необходимой для того, чтобы расшевелить в душе мечту, которая замирала в трезвые минуты жизни, когда Семен Лукич начинал понимать, что в кино ему дорога заказана. Он убедился в этом, тычась во все двери кабинетов. Начальство не могло забыть обиду, а он их просто-таки оскорбил своей комедией, так что ждать милости ни приходилось. Умные люди советовали покаяться, упасть на колени, прикинуться блудным, мол, "выведите на путь истинный, светлые мои товарищи", но Листопадов с малых лет не умел притворяться и чувствовал, что не проведет пройдошных чиновников.
В редкие дни трезвости становилось страшно жить, и Петр Лукич снова тащился в какую-нибудь компанию. Начинались бесконечные сидения на чужой кухне, короткий сон в чужой постели или на полу вповалку с другими, тяжелое пробуждение, помятые лица, хриплое мычание и спасительное похмелье. Никита Мехов сам не раз просыпался этаким образом, но вовремя спохватился и взял себе за правило - всегда возвращаться домой. Какая бы ни была гулянка, а вызвал такси и - в свою кровать.
По утрам от первой рюмки Семен Лукич еще более мрачнел. Собутыльники оживали, рассказывали с каким-то идиотским восторгом, кто чего помнил из вчерашнего. Листопадов наливал сам и выпивал один. Из души не сразу улетучивался мрак. Семен Лукич жестом просил соседа плеснуть. И в какой-то миг с разливающимся внутри теплом появлялась уверенность, словно рушился невидимый забор, и душа обретала свободу, это означало, что вернулась мечта, и уже казалась она осуществимой, потому что нет преграды, которую не одолел бы Листопадов. Да не может такого быть, чтобы он не доказал самым твердолобым, как важен и как нужен зрителю, а уж если быть до конца правдивым - так всему народу задуманный им, Листопадовым фильм. Поймут, поймут...
- Триста семьдесят два года спустя после того, как придворный звездочет Флорентийского герцога Медичи отбыл секретной миссией в столицу Золотой орды, - уверенным и твердым голосом прерывал застольную болтовню Листопадов, ничуть не сомневаясь, что все будут слушать его, как всякий раз, когда начинал рассказывать свой главный замысел, - а именно второго ноября 1812 года корпус под командованием генерала Ермолова столкнулся с арьергардом отступавшей Великой Армии в верховьях Днепра. Непродолжительный бой завершился полной победой, в плен сдались около трехсот французов. Потери русских были ничтожны - двое убитых и несколько раненных, среди которых был молодой артиллерийский подпоручик второй бригады Александр Фролов. Его товарищ оставил раненного на опушке леса и побежал за помощью. Когда же вернулся с носилками и двумя санитарами, то Александра Фролова не обнаружил. Вступив в лес, он увидел сплошное непролазное болото. Фролов бесследно исчез.
Листопадов говорил, откинувшись и заложив руки за спинку стула. Не раз Никита Мехов видел его таким. В такие минуты он уходил в свое вожделенное кино. Он смотрел прямо перед собой и не замечал слушателей. Должно быть, перед его мысленным взором щетинилось стерней неровное поле...
Трое растерянных людей суетятся на опушке леса, стараясь найти хоть какой-нибудь след. Один из них вдруг застывает, с ужасом глядя на болотные оконца среди рыжего кочкарника и чахлых берез, стайкой уходящих в глубь, в сизый туман, что густо клубится над желтой хлябью. Товарищ Фролова, сам еще молодой и безусый поручик, с невольным страхом отступает назад, когда слышит зов, глухой и далекий, словно долетающий из болотной прорвы.
- Что это? - спрашивает он санитаров.
- Вас кличут, ваше благородие, - ответили солдаты. - И вроде подпоручик-с... Фролов-с...
И тут его благородие замечает девушку, одетую в селянскую одежду с длинной и толстой косой на груди.
- Болотная дева, - шепчет один из санитаров.
- Послушайте! - бросается к ней его благородие. - Подождите, барышня!
Она с улыбкой отступает назад, протягивая руки ему, явно манит, блазнит. За ней пузырится тина, еще шаг и девушка погибнет. Поручик броском настигает ее, и санитары немеют от изумления - поручик исчезает в призрачном воздухе вместе с девицей.
Сколько ни длились выпивки, а похмелье наступало. И тогда Листопадову приходилось возвращаться домой. Он старался угадать так, чтобы мать была на работе, она была швеей, забирался в постель в своей комнате и отсыпался, обильно потея и часто просыпаясь от животного неуемного ужаса. Приходя из ателье, бедная мать не тревожила сына, терпеливо ожидая, когда он выйдет сам из своей комнаты. Это было самое трудное - увидеть ее скорбные глаза.
И понимал Семен Лукич, что убивает родительницу раньше времени, что не будет ему за то прощения, придет срок и станет казнить себя за великий грех, но хватало его не надолго - походит по киностудии, посидит в приемных, иным начальником даже принят будет из милости, но ничего не добьется, и такой мрак заполнит душу вязкой смолой, что не выдержит и снова побежит из дому, чтобы напиться, хоть на короткий миг вернуть мечту, и самозабвенно, не ведая, каким людям и не помня которые раз, говорить страстно:
- Мессер Джан-Голеацца Горгольо, военный трибун Публий Гельвеций, подпоручик Александр Фролов со товарищем и многие другие исчезали бесследно и забывались в памяти людей. Проходили годы и столетия, время двигалось ровно и неуклонно, превращая в прах поколение за поколением, никого не щадя - ни самых достойных, ни самых непотребных, ни гениев, ни глупцов, ни грешных, ни праведных. Все, что приходило жить, неизменно умирало. Время шествовало вперед, неведомо когда начав роковое движение. И только на цветущем острове среди гиблых полесских болот время было не властно. Ведь оно существует тогда, когда что-то рождается и что-то умирает, когда зиму сменяет весна, а весну - лето, когда солнце восходит и заходит, отмечая дни и ночи. Но если всего этого нет, а есть одно бессмертие, то и нет времени.
Он умолкал, ему подавали стакан с вином, он пил, а кто-то в это время рассуждал, глядя на него, что Россия долго еще будет не колыбелью, а кладбищем талантов.


***



Листопадовым уже меньше восхищались, его все больше жалели. Друзья-приятели вроде бы даже искренне вздыхали о сломанной судьбе режиссера, но он не жалости хотел, не сострадания, а того, чтобы оставалась с ним возвратившаяся во хмелю мечта и чтобы все верили, что не сломался Семен Лукич, что есть еще порох в пороховницах... Но уже никто не тешил себя надеждой, что Листопадов поставит картину. Постепенно он становился даже докучливым завсегдатаем.
Марина Ливанская создала для себя нового кумира, глаза ее сияли, когда появлялся высокий с печальными глазами на выкате, внешне похожий на смертно загнанного и совершенно не кормленого коня человек, который пока поставил один документальный фильм, но подавал по мнению двух-трех человек огромные надежды.
- Колоссальный ум! - повторял слова Марины Ливанской восторженный Кокошин и теребил белую кофту соседки, словно вытирал пальцы. - Оригинал!
Этот гигант ума сразу не пришелся по нутру Мехову, показался скучным и дохлым, свои умозаключения он явно готовил заранее, старательно копаясь в книгах, потому в спорах не участвовал, а сидел с отрешенной скептической улыбкой на сухопаром лице и грыз ногти.
- Тихо! - призывала Марина. - Тихо, друзья!
Тогда оригинал начинал что-то вещать. Мехов не понимал, о чем он говорит, и другие точно также терялись в догадках, но согласно кивали и разводили руками, соглашаясь. А он лепил цитаты на цитаты, будто клал кирпичи без цемента.
- Мессер Джан-Голеацца Горгольо, - в пьяном забытьи перебил его однажды Листопадов и в испуге замолк.
Кричала Марина Ливанская. Никита Мехов такой и не видел ее. Она вскочила с ножом в руке и вся побледнела лицом.
- Хватит! - вопила женщина. - Сколько можно?!
Подскочил Кокошин, словно его шилом ткнули, и весь затрясся от злости и нетерпения.
- Заткнись! - противным тонким голосом завизжал он и вытянул щупальца, словно намереваясь ухватить Листопадова за горло.
Странным показалось Мехову то, что очень не глупый Семен Лукич не предвидел заранее, что этим и должно когда-то все кончиться, потому так растерялся, что на него было больно глядеть. А за столом сидело человек десять. Все завсегдатаи - неудавшийся оператор, который семь раз поступал в институт кинематографии, но не прошел творческий конкурс, потому что профессора ничего не понимали в авангарде; молодой писатель-новатор, который создавал аллегорический роман из жизни дождевых червей и его приятель, сумрачный тип, у которого отец работал в местном издательстве; две подружки Марины по работе, беспрерывно курившие с выражением постоянного понимания и сочувствия на лицах...
Вся эта публика уставилась на бедного Семена Лукича, который надоел им хуже горькой редьки, отчужденно, недовольно, даже злобно. Тогда поднялся Никита Мехов и бесцеремонно заявил:
- Вы не очень-то... Спрячьте клыки.
Эти слова подействовали на Марину Ливанскую, она поняла, что сорвалась, повела себя недостойно, что получилось некрасиво, и села явно с подавленным настроением. А кого-то Мехов задел.
- Что значит - клыки? - с угрозой спросил приятель романиста.
Ответь на вопрос и начнется склока, народ-то обидчивый, битый и неустроенный, а он, Мехов, и при службе, и фильмы ставят по его сценариям. Чего болтается в этой компании? Может быть, в стукачах ходит? Очень на то похоже.
Не поглядев на спросившего, Мехов взял за руку Семена Лукича и вывел из-за стола.
- Идем, Листопадов.
Но Семен Лукич уже очухался, уже гордыня взыграла, остановился в дверях кухни, обернулся и спросил:
- Пропуска на студии у всех в порядке? Завтра приступаю к дежурству. Устроился вахтером.
С пропусками у этой компании было неважно, обычно на студию проводили друзья. Но не это озадачило братию. Новый избранник Марины Ливанской проявил себя с неожиданной стороны. О лошади в таких случаях говорят - попала шлея под хвост. В общем, И понесло парня. Под грузом высоких и глубоких мыслей он постоянно пребывал в состоянии живого памятника, а тут вскочил со стула, стал по кухне ходить и все руки потирал, того гляди - ладони задымят. Марина Ливанская смотрела на него испуганно и восторженно, словно состоялось все-таки второе пришествие и теперь изрекутся речи, да имеющий уши услышит. Таких мало, но они есть, что имеют уши...
- Вы понимаете?! - восклицал молодой человек. - Это же... Нет, вы только подумайте! Вникните! Вообразите!
Если бы еще намекнул, во что нужно вникнуть и что вообразить, цены не было бы ему, но все гении на один манер - их надо разгадывать. И за столом возникло некоторое замешательство, никто не знал, надо ли гнать Листопадова или восхищаться им. Все с большой надеждой смотрели на Максимилиана, так звали новичка. Вообще-то он был Максимом, но очень любил поэта Волошина, и потому чуть изменил свое имя.
- Пастухов! - воскликнул Максимилиан и застыл, воздев руки.
Так стоят святые на иконах, выставив и обратив к небу ладони. Пастухова за столом, естественно, не было, но все знали его и одинаково презирали. Такой бездари днем с огнем не найти, но постоянно в работе. Никчемный человек, но великий подлиза. Так умеет ладить с начальством, что никто на студии этого искусства не может умом постигнуть. Даже директор дивится - пакость какая! И тут же запускает с новой картиной. А что делать? К чему придраться? В его фильмах все настолько правильно, что опасно критиковать.
- Подходит Пастухов, - пылал вдохновением Максимилиан. - А вахтер ему - ваш пропуск. У того глаза на лоб. А Листопадов - пропуск. Не узнаешь что ли? Пропуск. На тебе! Ваш пропуск не действителен. Тут нет пометки, что вы талантливый режиссер. С вашими способностями следует работать не на студии, а в общественном городском туалете, милейший. И... не пропускает.
Компания с немым восторгом уставилась на Семена Лукича, полные губы Ливанской трепетали нежностью, а глаза сияли несказанным светом.
- Феноменально!
- Идем, - потащил за руку Мехов Семена Лукича, который был уже готов простить изменщицу и занять пустой стул. - Не унижайся.
Они в тот вечер ушли, поехали почему-то на железнодорожный вокзал и проболтали там всю ночь, то шастая по округе, то сидя в зале ожидания среди сонных людей.
- Ты хоть понимаешь сам? - вопрошал Никита Мехов. - Все человеческие ценности теряют смысл, если придет бессмертие. Рушится государство, его система запугивания. Как человека наказать, если он бессмертен. Сколько ему лет тюрьмы дать? Чем его можно наградить? Он и так отмечен бессмертием. Ордена, медали, звания - все не имеет смысла. Это смертные хотят отличиться от других, оставить память о себе. А кто поставит монумент бессмертному? Какой в нем смысл? И все религии ни к чему. Зачем мне Бог, если я не умру.
В ту ночь Мехов говорил много, а Семен Лукич слушал и никак не загорался. Мехову казалось, что он понял его замысел, и благодарного отзвука ждал, а Листопадов повесил нос и глаза прятал.
- Ты для того свел людей на острове бессмертия, - толковал Никита Мехов, - чтобы усомниться во всех нынешних идеалах, а единственной ценностью признать Красоту. Вот, брат, на что ты замахнулся.
Терпеливо выслушав излияния Мехова, Листопадов тихим голосом сказал, дотронувшись пальцами до локтя собеседника:
- Они были свободны. Там, на острове... Если кому-то захотелось уйти, он это мог сделать запросто. Шагай себе назад, болото перейдешь по клади, а за ним есть невидимая граница, переступил черту и ты в царстве Времени.
Он помолчал, посопел, проводил взглядом толстую цыганку, что шла через зал к выходу, и добавил:
- Но никто из них не знал, сколько лет прошло. Может быть, давно его земной срок кончился. Перешагнул черту и все, пылинки малой от тебя не осталось. Вот в чем суть.
Листопадов вздохнул, словно освободился от главного и самого тяжелого груза, и продолжил:
- Я никому не рассказывал замысел до конца. Мои приятели не поняли бы меня. Им чем нравится… нравилось то, что я рассказывал? Они так понимали, что это вызов сегодняшней действительности. Для них Остров бессмертия - это противопоставление советской власти, вызов режиму. А я не против социализма. Я совсем о другом хочу делать кино. Совсем о другом? Мессер Джан-Голеацца Горгольо, военный трибун Публий Гельвеций... Это антураж, завлекалочка. А мне Фролов дорог. Сашка Фролов. Только он.
И неожиданно заключил:
- Есть земные ценности, без которых жизнь теряет смысл.
И ничего не стал объяснять, а продолжил рассказ о Фролове, детство и отрочество которого прошли на окраине маленького старинного городка на высоком берегу Западной Двины ниже Смоленска в деревянном доме в два яруса под малиновый звон колоколов. Семья была большой - с дедушками, бабушками, с тетушками, со строгим отцом, артиллерийским полковником в отставке, с милой маменькой и пятью сестрицами. В начале юности Александр влюбился в дочь соседнего помещика, и ему казалось, что в мире нет ничего красивее имени Наташа. Вдоль прибрежной кручи стояли в ряд тополя и были вконец одряхлевшими, дуплистыми и мрачными, но никто их не валил, потому что еще помнили - посадил прапрадед. Юная парочка встречалась у этих тополей и клялась в вечной любви друг к другу.
В ту ночь Семен Листопадов рассуждал о своих придуманных героях, как о реальных людях, приводя в пример многие детали и подробности, столь значительные в отношениях молодых людей, показывающие подлинность и глубину их чувств. В ту ночь Семен Листопадов говорил только о любви. А Никита Мехов слушал и догадывался, что Семен Лукич сам влюблен. Но в кого? Не в Ливанскую ли? Однако выяснять не стал.
- Так о чем же твой фильм? - спросил Мехов, когда Листопадов умолк.
- Пошли по домам, - вздохнул Семен Лукич. - Я устал.

***



Назавтра Никита Мехов, придя на работу, увидел Листопадова возле турникета.
- Проходи, - сказал тот ему и не стал смотреть пропуск.
Оказалось, что Семен Лукич и на самом деле устроился вахтером. Удалось ему это потому, что охрана была вневедомственной. Своим появлением в форме, при фуражке с синим околышком он сильно шокировал руководство студии и особенно Госкино. Его вызвали в партком, хотя он был беспартийным, долго и терпеливо беседовали, уговаривая уволиться, даже предлагали работу в документальном кино, однако Семен Лукич не согласился из принципа. Ему нравилось говорить самому директору студии:
- Предъявите пропуск.
Конечно, тот возмущался - куда это годится! Но Листопадов молча показывал на вывеску, которую повесили по приказу того самого директора, призывающую предъявлять документ при входе.
Мерно текли безликие семидесятые годы, про режиссера Семена Лукича Листопадова постепенно забыли, уже и привыкли видеть в мундире, а он оказался толковым на этой стезе, продвинулся по службе, стал главным над охраной, имел кабинет во флигеле, подписывал все пропуска, без его подписи - никак. Теперь сам был большим начальником, бумажки на столе перебирал при случае...
Иногда он заглядывал в кабинет Никиты Егоровича Мехова, и если выпадало время, они тихо беседовали о чем-нибудь. Как-то однажды пришел, сел на диван и долго молчал, глядя в окно, потом вздохнул:
- Вот же наказание!
- Да что такое? - участливо спросит Мехов.
- Не отпускает, - пожаловался Семен Лукич.
- Кто?
- Не кто, а что? - грустно улыбнулся Листопадов. - Привычка...
И стал подробно рассказывать, как вышел из своего флигеля, решил пройтись по хозяйству, проверить службу. На улице пятнами лежал вчерашний снег.
- Весь декабрь так вот - заметил? - выпадет, растает да опять выпадет. Сколько лет уже не было доброй зимы, лыжи на балконе ссохлись. Должно быть, наша людская бестолковая суета и на природу влияет, которая из-за нас какой-то свой порядок порушила и никак не оклемается, творит, что вздумается, календарь не признает. Не знаешь, Мехов, когда мы будем жить? Все чего-то строим, строим, все готовимся к жизни, а живем скучно, с опаской, не используя свои человеческие ресурсы. Только ты ответа не ищи, не утруждай голову. Я спрашиваю, но знаю - ответа нет.
Жили еще в советской стране. Но уже подступали беспокойные, мягко говоря, девяностые годы.. Никто не предполагал, что будет дальше, как круто заметелит история.
Поворчав на природу и людей, Листопадов снова стал жаловаться, как не отпускает его привычка. И пример привел.
- Подхожу к турникету, на вахте стоит Савченко. Он же у нас отставной сержант, четверть века отслужил тюремным надзирателем. И вижу по глазам, как тяжело ему оттого, что люди идут мимо него, не заложив руки за спины. К порядку привык человек. Постоял я с ним, перекинулся двумя-тремя словами, сделал какое-то пустяковое замечание и двинулся к лестнице. Она же у нас мраморная, скользкая, загреметь можно запросто. И по ней спускается девушка. Ну, такая прямо... Слов нет! Бывают же! Я остановился на первой ступени, какое-то раздумье на меня нашло. Девица прошла мимо, пахнув дорогими духами. А я стою, замерев. И - раз! - посмотрел назад. Она проходила через двойные двери и на миг отраается в стеклах. Какой кадр! Классика!
Он расстроено замолчал, должно быть, горько сожалея, что никто, кроме него, не видел того чудного мгновения.
- Так всю жизнь, - пожаловался тогда Семен Лукич. - Все вижу в рамке кинокадра. Проклятье какое-то! Сколько, Никита, я этих своих фильмов перевидал! Уму непостижимо...
- Я помню… про тот остров…
- Что ты помнишь? Я никому не рассказывал тот замысел до конца. Вся-то суть - к конце.
- Расскажи.
- Да какой толк теперь!
Он поднялся и ушел, сославшись на неотложные дела.


***



Между тем людская жизнь струилась себе тихо да мирно. Потом ту пору назвали "застоем". Подобно равнинной река текла та жизнь, да вдруг забурлила, разрушая берега, будто порожистые места пошли, перекаты, падуны... На киностудию хлынули какие-то нувориши с деньгами, позанимали кабинеты, назвали офисами, компьютеры наставили, длинноногих девушек посадили за них, клепали картины десятками. Один такой новый русский пристал к Листопадову, прослышав про его давнишний замысел. Семен Лукич свою выгоду быстро усек - угощался коньяком да кивал головой, но - оказалось - до поры до времени.
Продюсер от него секса требовал. Красивые девки и парни на острове бессмертия... Чем им заниматься, имея столько свободного времени? Конечно, сексом. И вся интрига должна заключаться в том, что каждая пара придумает все более заковыристые позы. Даже конкурсы устраивают. Только представить - сексуальный карнавал. Это грандиозно!
Семен Лукич кивал, кивал головой, попивая дармовый коньячок, а потом поднялся и сказал:
- А не пошел бы ты подальше, чучело?!
- Ты что? - не понял продюсер. - Я тебе зеленью отвалю. Ты таких денег в руках не держал. Мне такая картина - во как! - нужна. Я на ней миллионы загребу. Не брыкайся.
Однако Листопадов не стал разговаривать со своим благодетелем, и не только потому, что тот опошлил его замысел. Не о том мечтал Семен Лукич, не о повальном блуде. Это понятно, об этом догадаться не трудно было. Но о чем? И Никите Мехову захотелось как-то разговорить Семена Лукича и выведать его заветный замысел до конца, до последней точки.
К тому же времени относится одна более обстоятельная история, которая круто могла поменять жизнь Семена Листопадова, и все к тому шло, да опять осечка вышла. И причиной того был он сам.
Однажды после обеда Семен Лукич по обыкновению обходил территорию киностудии, изрядную площадь, обнесенную забором, на которой находились столярка, пилорама, склады, фильмотека, пошивочный цех, гаражи, ремонтные мастерские - разные хозяйства, соблазнительные для несунов, - смотри охрана в оба и не зевай.
За отдельным проволочным ограждением устроили оберегаемую стоянку для личных автомашин своих сотрудников, и возле нее Лукич столкнулся с Виталием Павловичем Погудаловым, который только что поставил свою "Волгу" и направился в сторону главного здания.
В другой раз обошлись бы кивками, а тут Погудалов чего-то остановился - уж такой, видать, выдался удачливый день!
- Сильно занят? - улыбнулся Погудалов.
- Да нет.
- Зашел бы... У себя буду. Обойдешь владенья, загляни. Лады?
- Лады.
И они расстались.
Обратно Семен Лукич возвращался по коридору мимо комнаты, которую уже несколько лет занимал Погудалов, человек заслуженный, и занимающий на студии далеко не последнее место. По творческим вопросам директор не принимал решений, не поговорив с ним, не посоветовавшись.
Начинал Погудалов в одно время с Листопадовым, оба запустились картинами, один с комедией, другой - с партизанской темой. И если Семена Лукича за его труды в дегте выкупали, то Погудалова наоборот - обласкали медовыми речами. Начальство до того было довольно молодым режиссером, что тут же выдало трехкомнатную квартиру и распахнуло перед ним широкие ворота - иди и твори.
После удачи Погудалов как бы споткнулся о вечный камень на перепутье - идти своим путем или угождать благодетелям. А те выставлялись друзьями, в роскошные свои кабинеты зазывали, коньячком угощали, лестью ублажали, награды сулили, внушали, что один Погудалов в силе поднять в кино важнейшие государственного значения темы. И он работал крупно, лепил эпопеи, да все о победах, о достижениях. Он льстил себе, что не изменяет своей натуре, что можно и при угождении душу сохранить, но сам того не заметил, как все охотнее делал реверансы под чужую музыку.
Чего не отнять, того не отнимешь - с начальством ругался без боязни, такое иной раз говорил на собраниях, что казалось - сожрут и косточек не оставят, но в чинах сидели не глупые люди. Когда покорный да услужливый лебезит, так и цена тому - грош. А когда буянит Погудалов, это дорогого стоит. Вот, пожалуйста, - свободный независимый художник. А вы говорите! Не боится сказать правду в глаза. Ругай нас от души, дорогой, только делай, что нам нужно. Получай звание Заслуженного. Получай Народного. Мы в долгу не останемся. Как у тебя квартира? Не тесно в трех комнатах? Где тебе участок выделить под дачу? Выбирай места. А к тебе одна просьба - надо создать киноэпопею о наших доблестных сталеварах. Заслужили они славы. И никто, кроме тебя, не поднимет эту важнейшую тему. Особо подчеркни руководящую роль партии.
Когда на одной шестой части суши задул ветер перестройки и до того разгулялся, что страна в одночасье рухнула, среди кинематографистов тоже началась свистопляска. Вроде пришла долгожданная свобода, выкладывай на люди, что в душе накопилось. А там, в душах-то, кроме злости, ничего не оказалось, потому стали друг друга дубасить, устроили толкотню возле корыта, принялись свергать прежние кумиры, да все больше из собственной корысти. Поначалу накинулись и на Погудалова, но ему на руку сыграли прежние речи. На митинговых собраниях он громогласно заявлял:
- Я правду говорил коммунистам в глаза, когда вы молчали в тряпочку.
Никита Мехов почти никогда не встревал в бесконечные споры о новом устройстве жизни киностудии, потому что ни одного толкового предложения ни от кого не слышал. Киностудию, как и страну, разорвали на лоскутки, на маленькие смешные княжества, которыми стали руководить режиссеры. Погудалов и тут преуспел, отхватил свой кусок. На всех вотчин не хватило, конечно, так обойденные сварганили независимые студии и стали требовать от государства денег на их содержание. Лично Мехова крутые пертурбации не коснулись, он оставался при своей должности редактора и не имел повода ворчать на судьбу. К тому же студии и студийки просуществовали недолго, зарабатывать сами так и не научились, а без денег фильмы не сотворишь, как не вырастишь яблони без полива. Киностудия вернула свое прежнее имя, воссоединила обломки и начала выживать с грехом пополам. Погудалов опять же остался в седле, сохранил свой кабинет и ставил фильмы. Но Никита Мехов замечал, что прежней напористой уверенности уже не было у этого человека, стал он каким-то растерянным, хотя и старался не показывать вида. В одно время он повторял явно застрявшую в голове мысль:
- Мы разучились делать добротное кино.
Отстраненно уставясь на Мехова, спрашивал:
- Почему?
И, должно быть, искал ответ на свой вопрос, потому что со временем стал говорить:
- Мы не знаем, для кого делаем кино и для чего. Вот корень бед наших.
Возможно, эти попытки понять изменившееся время и вызвали у Погудалова запоздалый интерес к несостоявшемуся режиссеру Листопадову.
Возвращаясь с обхода дворовых хозяйств, Семен Лукич остановился возле кабинета Погудалова. Скорее всего, постоял бы и пошагал дальше, не видя нужды в разговоре, но тут подошел к нему Никита Мехов. Он как раз направлялся в ту же комнату. Узнав о приглашении, Мехов энергично схватил Семена Лукича за плечи и распахнул дверь.
В комнате было несколько человек из съемочной группы, которым режиссер давал поручения, но, увидев вошедших, воскликнул:
- Все! Разбежались!
Он выждал, пока все ушли, и обратился к Мехову:
- Как раз к стати. Помнишь, его замысел?
- Об острове? Как не помнить?
Погудалов, продолжая разговаривать с Меховым, усадил Семена Лукича на диван и отошел к письменному столу.
- Может быть, наступило то самое время, когда нужно делать такого рода картины, - убежденно рассудил он.
На стенах висели три большие рамы, обтянутые серым полотном. На них английскими булавками пришпилены были фотографии и вырезки из журналов - лица людей, пейзажи, городские улочки... Наметки и поиски будущего фильма.
- Надо уговорить директора, - продолжал Погудалов, набирая номер телефона. - Других препон нет. Это может быть доходный фильм. На это и будем давить - коммерческий проект. Понимаете? Мне постоянно долбят, что нужно делать коммерчески выгодные фильмы. А как это сочетать с искусством? Мне кажется, Семен, твой замысел попадает в десятку. На том конце провода ответили.
- Максимыч, - сказал Погудалов. - Найди пять минут.
Он положил трубку, посмотрел на часы и сообщил:
- Через полчаса примет.
- Считаешь, что можно запустить Семена Лукича? - заинтересованно спросил Мехов.
- Как нечего делать, - бросил Погудалов и продолжил: - Что-то надо делать. Мир вокруг уже другой, а мы все живем по прежним понятиям. Я мучительно хочу понять, какое же кино сегодня нужно. Я не пойму нынешних людей. Да и самому трудно поменяться. А потому, как понимаете, не сумею угодить сегодняшним вкусам, как бы ни старался. Где же выход? И вдруг я понял, что есть вечные сюжеты. Твой замысел, Лукич, на все времена. Мы должны делать фильмы…
- Деньги откуда? - спросил Никита Мехов, никак не веря, что у Семена Лукича появились шансы осуществить то, о чем мечтал всю жизнь. - На запуск башли нужны. И не малые по нашим временам.
Погудалов двинулся к двери, решительно бросив:
- Идем в приемную. Директора перехватят. Вечные сюжеты - вот выход. Не бежать за временем - какие мы рысаки! - а возвыситься над ним. Вот что надо.
В кабинете директора было ощущение простора, потому что небольшая по размерам комната была очень скупо обставлена - письменный стол, стулья вдоль стен, узкий, как пенал, гардероб, - вот и все. На голых стенах висела единственная репродукция в небольшой рамке под стеклом - излучина реки среди долины.
Хозяин кабинета был человеком невысокого роста, большеголовый, лысый, с худыми плечами и с брюшком, но при всем том не казался невзрачным, а сразу располагал к себе. И тому причиной были, видимо, добродушное лицо и пронизывающая всю его суть простота. Этот человек, едва ли умел хитрить и притворяться. Как он в начальники вышел?
- Явились за него просить? - с улыбкой спросил он, пожимая руки Мехову и Погудалову.
Потом остановился перед Семеном Лукичем, дотронулся до его локтя и повел к окну.
- Все знаю про вас, - сказал он. - Хорошо, что зашли.
Приблизились Погудалов и Мехов.
- Отличная идея, - кивнул на Семена Лукича Погудалов. - Сделаем фильм, купят. Вырвут с руками.
Директор смотрел на Семена Лукича с веселым и даже озорным любопытством в глазах.
- А как порох в пороховнице? - спросил он.
- Сухой, - ответил Погудалов. - В этом смысле даю полную гарантию. Талант не умирает, а крепчает со временем, как вино.
- Ну раз, как вино, - добродушно отозвался директор и налил в стакан воды из стоявшего на подоконнике графина. - Тогда за здоровье! Давай сценарий. Деньги выбью только под хороший сценарий.
Он выпил, поставил со стуком пустой стакан на край стола и выжидающе уставился на Листопадова. А тот не знает, как быть. - Сценарий у него в голове, - кинулся на помощь Погудалов. - Осталось записать. Через недельку принесем.
Директор молча протянул руку, как бы закрепляя соглашение.
Шагая к своему флигелю, Листопадов не чувствовал ни радости, ни грусти. Он оттого был спокоен, что понимал - постановка фильма вполне реальна. Мечта, которая томилась в нем десятки лет, может осуществиться. И все те кадры, что преследовали его душу, теперь перейдут на экран. Что еще нужно художнику? Ради этого он готов отдать остаток жизни. Сколько раз Семен Лукич уверял себя, что его непременно вспомнят, и ждал этой минуты! Вот и пришла она.
Но более самого счастливчика был взволнован Никита Мехов, теперь он каждый день заглядывал в кабинет Листопадова и спрашивал:
- Как подвигается?
- Вполне, - отвечал Семен Лукич. - Тьфу-тьфу!
Когда прошла неделя, Мехов завалился к Семену Лукичу с утра.
- Где исписанные листы? Отдам на машинку.
- Да понимаешь? - начал мямлить Семен Лукич. - По вечерам приходится... Днем же на работе.
Одной недели для написания сценария, конечно, было маловато, и Никита Мехов предложил хотя бы набросать расширенную заявку, в которой Семен Лукич эмоционально изложил бы суть истории. Мехов был готов бескорыстно помочь приятелю доработать вещь.
Но прошла еще неделя. Никита Мехов пришел к Семену Лукичу уже с некоторой опаской.
- Принес?
- Да понимаешь...
- Ты хоть садился за стол? - напрямик спросил Мехов.
- Я думал...
- Что тебе думать? Ты столько раз пересказывал. Наизусть помнить должен.
- Оно так, конечно. Но понимаешь, Никита? Не поверят.
- Кто не поверит?
- Люди. Зрители. Они другими стали.
- Во что не поверят?
Это было в середине девяностых годов. Много тогда появилось такого народу, что стремились бросить свою страну и уехать за бугор, видя там рай земной.
- Посмотри, что творится, Мехов. Это же кто? Это же потребители. Что им до моего замысла?
- Что ты хочешь этим сказать? - встревожился Никита Мехов.
- Замысел устарел. Нынче о душе думают только старики, а молодежь - о деньгах. Какая любовь? О чем ты? Нынче любви нет, есть только секс. Кошелек набит, купи красавицу. Товар доступный.
- Что ты такое городишь, Лукич? Причем тут все это?
- Да и поздно мне о любви... Старый холостяк, седой, хворый… Что я понимаю в любви?
- Причем тут любовь? - недоумевал Мехов.
- Да как причем? Вся-то суть в этой любви. Я разве тебе не рассказывал финал?
- Не удосужился, видишь ли!
- Так чего с тобой толковать? Ты же не знаешь, о чем я хотел создать кино.
- Растолкуй, будь милостив.
- Зачем? Что это даст? Говорю - устарел сюжет. Помнишь Марину Ливанскую?
- Ну, помню.
- Как-то случайно встретил. Может, не случайно. Не важно. Стоим, смотрим друг на друга. Бог ты мой! Как же постарели!
- Да Ливанская причем, если тебе дают постановку?
- Когда-то, Мехов, я любил эту женщину. Я ради нее сюжет придумал. И ни разу не рассказал ей до конца. Боялся, что скажет - сентиментально. Тогда это было ругательным словом. А теперь поздно. Нас нет, прежних, остались тени.
- Дурак ты, Лукич. И пошел ты к черту!
Тогда Никита Мехов ушел от Листопадова очень рассерженным, а как остыл, всерьез задумался над его словами - не поверят. Ему страстно захотелось выведать, какое же разрешение сюжета замыслил когда-то Листопадов, если тогда не осмеливался рассказать и теперь опасается договорить. Во что теперешний зритель не поверит? Вот уж дивно!
Все старания Погудалова и Мехова оказались напрасными, Семен Лукич долго отлынивал от постановки, а потом и вовсе стал сердиться при упоминании о ней.
После короткого бума в начале девяностых годов благодетели-спонсоры исчезли, отмыли деньги, успокоились и в кино больше не видели выгоды. Студия еле кряхтела, вымучивая в год две-три картины. Стало столько безработных режиссеров, что о Листопадове снова забыли и теперь уже навсегда. А между тем время не отдыхало, свое дело делало - поредели волосы, сморщилось лицо, появилась сутулость, - годы тихонько укатали сивку... Семен Лукич так и не сумел создать семью, жил в однокомнатной квартире бобылем и стеснительно попивал. К Мехову заглядывал редко, а как-то признался, что уже не снится ему кино, не видятся кадры, но тут же оживился и даже нетерпеливо дернул за лацкан пиджака, привлекая внимание.
Стояли в конце коридора у окна.
- Это что! - весело стал рассказывать Листопадов. - Вот была хохма! Это, Никита, класс!
Уже так много лет прошло с тех пор, как его комедию раздраконили, что большинство участников тех событий покинуло бренный мир, а кое-кто шаркал в пенсионерах. Один из прежних бонзов как-то приплелся на студию, некая справка ему понадобилась. Очень удивился, увидев Листопадова у турникета, просто был потрясен.
- Вахтером?!
Семен Лукич не помнил его имени-отчества, а фамилия еще осталась в памяти - Голубев, но теперь казалось, что она принадлежала другому человеку, властному и сильному, а не этому хрипло дышащему старику со слезящимися глазами.
После закрытия картины Семен Лукич кинулся по инстанциям, но дальше приемной никто его не пускал, все оказались ужасно заняты, а этот принял. Чуть ли не теряя сознание, Семен Лукич приводил доводы, объяснялся, а этот молча слушал с непроницаемым лицом, потом не стал спешить с ответом, а уставился в окно, грусти на лицо нагнал, садист, будто скорбел за все искусство, руками развел и только потом проговорил:
- Что я могу?
И снова умолк, перекладывал с места на место какие-то бумажки - непременная привычка всех чиновников! - и добавил:
- Не будет праздника на твоей улице, дорогой. Не по той улице ходишь.
- А где моя улица? - спросил зло Листопадов.
- Твоей улицы нет, есть - наша, - ответил начальник, очень довольный своим ответом.
Теперь он стоял перед турникетом и хлопал белесыми ресницами.
- Пропуска у меня нет, естественно, - говорил он просительно. - Но вы же меня знаете.
Листопадов смотрел на сморщенного, как горелое яблоко, старика и печально думал: "Где же твоя правильная улица? С тобой твои праздники? Хмырь ты мой дохлый..." И против воли, против всякого разума почувствовал пронзительную жалость к этому человеку, открыл турникет. А тот ничего не понял, не удержался, тарантул, куснул:
- А ведь мог быть... Ого!
- Так я и - ого! - не удержался Листопадов.
- То есть как? - заморгал старикашка.
- Начальником охраны... Не шиш на голом месте.
- Да, да, - затряс лысой головой бывший. - А мог... От Бога талант имел.
Потом Семен Лукич незаметно вышел на пенсию. Полгода или более того Никита Мехов не встречал его, а как-то видит - идет по коридору важный, шубу распахнул, руки в карманах, на голове - вязаная шапочка, на ногах - сапоги в раструб.
- Здорово, Никита!
- Здравствуй, Лукич!
- Как жизнь молодая?
- А у тебя?
- Мне с тобой некогда. Займи на пивко. Со спонсором встречаюсь. Надо угостить.
- Так на два пива?
- Давай на два.
Эти ссылки на спонсора повторялись несколько раз, потом Семен Лукич сменил пластинку и уже спрашивал, завидев Мехова:
- Как здоровье?
- Да ничего...
- Может, прихворал? Так я за твое здоровье выпью. Одолжи на пивко.
Прошло еще сколько-то времени, и Мехов совершенно случайно столкнулся на дворе студии с Мариной Ливанской. Всегда больно после долгой разлуки увидеть, как постарел давнишний знакомый, особенно - когда это женщины касается, да тем более - бывшей красавицы. Зло берет на природу, безжалостная госпожа все-таки.
- Никита!
- Марина!
Сели на скамейку под раскидистым каштаном, который только что распустился и стоял в зеленом наряде весь довольный и праздничный. Была вторая половина апреля, хорошее время, Мехов сызмала любил весну, словно в эту пору дремавшая душа выбиралась из берлоги и доверчиво принимала солнечную жизнь. Снова чему-то хотелось верить и возникало чувство ожидания неведомой радости или утешения.
- Сколько лет, сколько зим!
- Сильно изменилась?
- Отлично выглядишь!
Марина горько рассмеялась. Она была в старом платье, выцветшем и застиранном, в черных волосах проступила проседь, но более всего изменились глаза, в них было выражение недоумения и покорности, отражение бедности и безнадеги. Марину давно сократили, а была она способным монтажером, но пришла пора молакартинья, не к чему было приложить уменье, и она работала в какой-то столовой уборщицей.
- Хоть платят?
- Да ты что! Гроши...
- Поискала бы чего лучше.
- А что я умею? Мне кино снится.
- Это кто-то уже говорил...
- Листопадов. Семен Лукич.
- Точно! Давно видела?
- Утром расстались.
Мехов промолчал, уже догадываясь.
- Ты не слышал? - вяло удивилась она. - Мы вместе... Он пришел ко мне как-то. Говорит - давай будем сдавать одну квартиру. У нас же по однокомнатной. Вот и перешел ко мне. Надоело одной, Никита. Из старых друзей кого встречал?
- Да нет. Я же как? Дом, работа - все. Никуда не хожу.
- Да все мы так... А его квартиру мы сдали в аренду. Да оба же лопухи! За двадцать пять долларов в месяц! Представляешь? На пять лет. Попались жлобы, не поговоришь.
- Так вы, значит, вместе?
- Второй год, - ответила она и тихо удивилась: - Как ты не слышал? Странно даже...
- Я всегда знал, что он любил тебя.
- Да ну тебя, Никита! Любовь, страсти... Все это в прошлом. Дважды выходила замуж по любви. Уж казалось - пуще не бывает. А быт он и есть быт. Глядишь - господи, кого боготворила! И такая ненависть к нему, словно он обманул, обокрал. А ведь сама его придумала. Что-нибудь пишешь?
- Нет, - честно ответил Никита Мехов. - Даже не знаю - почему.
- Печали много, - пояснила Марина. - А мы привыкли делиться радостью.
- Может, оно и так, - равнодушно согласился Никита Мехов. - А помнишь, как Семен Лукич рассказывал?
Она минуту сидела молча, о чем-то думая, потом ясными глазами посмотрела на Мехова.
- Я злая стала, Никита, - сказала Марина. - Много ненавижу. А ведь была удачливей его. Много лет у меня была любимая работа. Я жила своей жизнью. А он? Вечный неудачник. И хоть бы кого-то осудил. Удивляюсь ему. Честное слово! Вот есть люди, которые не умеют обижаться. Почему, Никита? Что это - сила? Или наоборот?
- Не знаю, Марина. Повидаться бы с ним.
- Молчаливый он стал, - продолжила Ливанская. - У него теперь одна мечта - выпить. Я разве против. Но можно же дома. А ему чуть в рот попало, так в бега. Пришел как-то весь в крови. Говорит, с лестницы упал. А может, побили. Жалко его. И себя жалко.
Она тряхнуло коротко стриженными волосами и с вызовом посмотрела на Никиту Мехова.
- Вот и поговорили. По душам. Я побегу. Захочешь, загляни. Если окажется дома, может, обрадуется.
Она поднялась, пошла торопливо, словно убегала, стыдясь себя, своей одежды и жалобных слов, которыми только сама себя принизила. Нет теперь никому ни до кого дела. Черт дернул за язык! Так за нее подумал Никита Мехов и минуту погрустил, потом решил заглянуть в соседний книжный магазин и отвлекся от уныния.
Уже осенью, спустя пять месяцев Никита Егорович шел пешком из дома на работу. Дорога его проходила мимо пивной, что стояла в низинке - небольшое помещение из пластика и стекла - в окружении девятиэтажек. Дверь была открыта нараспашку, трое пропитых мужичков скидывались, мусоля мятые "зайчики", и были так сосредоточены, что не заметили бы конец света. Никита Мехов кинул на них случайный взгляд, и отвернулся бы равнодушно, потому что настроение было хорошее, светило осеннее солнце и оттого казалось, что хоть и увядает природа, шуршат под ногами облетающие листья, а все - праздник, но тут он увидел Листопадова. Семен Лукич, вальяжный и довольный, показался в проеме двери с двумя кружками пенного пива в руках. Он двинулся к круглой стойке на одной ножке, что была вкопана в землю. За ним следовали двое приятелей и тоже несли по две кружки пива. Алкаши, считавшие свои гроши, застыли с одинаковым выражением на лицах. Листопадов поставил кружки на стойку и сделал царственный жест. Он извлек из кармана купюру и поднял выше плеча, не оборачиваясь. Один из алкашей кинулся к нему и двумя пальцами, оттопырив мизинец, снял вожделенную бумажку.
Приятели, явно бывшие когда-то интеллигентными людьми и пытавшиеся сохранить манеры, оценили поступок Листопадова, беззвучно похлопали. Потом они уважительно подняли кружки и надолго припали к ним. Живительная влага осчастливила их, по лицам было видно, что испытывали они в эту минуту райское блаженство.
Семен Лукич был в своей неизменной шубе из искусственного меха, в тех же шароварах и резиновых полусапожках, но без спортивной вязаной шапочки. От прежнего облака волос ничего не осталось на голове, словно дунул кто-то и одуванчик оголился.
Никита Мехов стоял посреди тротуара. Он раздумывал, стоит ли подойти, не помешает ли компании. И все-таки решился, двинулся к тройке, но в трех шагах остановился. Стоявший к нему спиной Семен Лукич напористым голосом говорил:
- Но еще до таинственного исчезновения мессера Джан-Голеацца де Горголье, а именно пятого марта триста девяностого года от рождества Христова в правление римского императора Феодосия военный трибун девятого легиона четвертой когорты Публий Гельвидий был направлен во главе отряда на кораблях в далекую Сарматию.
Приятели восторженно, с великим пониманием слушали. Никита Мехов отступил, потом повернулся и чуть ли не побежал, почему-то сутулясь и вобрав голову в плечи.
Опять же через какое-то время был слух, что Семен Лукич угодил в больницу, какие-то бомжи обчистили его, отобрали полученную в тот день пенсию, но что хуже всего - сильно избили. Врачи еле отходили и так слабого здоровьем Листопадова.
Уже ближе к весне Никита Мехов столкнулся в коридоре с одной из прежних работниц монтажного цеха, которую звали Таисьей. Она оформляла пенсию, собирала справки и потому оказалась на киностудии, маленькая, худая и ужасно говорливая. Рассказала о себе, как живет-поживает, как устроились дети, как дела на даче и какие растут внуки. Вспомнили общих знакомых и, конечно, Марину Ливанскую, с которой проработала не одну картину.
- Она вышла за Листопадова, - сообщил Никита Мехов. - Слыхали?
- Чего же нет? - даже возмутилась Таисья. - Конечно. А знаете, что она его держит взаперти?
- Да как так?
- Сама рассказывала мне. Мы иногда видимся. Его же избили, он чуть не умер. А врачи сказали, что с головой у него может быть плохо. Еще такой случай и свихнуться может. Так она боится, что опять нападут. Вот и запирает его. Утром выгуляет, как собачку. Рядом у них скверик. Побудут на воздухе, и ведет домой. Ключи его спрятала. Закроет и на работу. А вечером вернется, опять прогуляет. Так и живут.
Бог ты мой, до чего дожил Лукич! Да за что ж ему такое наказание? Безвредный человек, тихий мечтатель... За что судьба невзлюбила, как плохая мать нежеланного ребенка? Чем не угодил?
Никита Мехов представил, как мается Лукич целыми днями один в квартире, как выходит на балкон, стоит часами на девятом этаже и смотрит вниз. А там продолжается человеческая жизнь, чужая, уже недоступная ему. Он взирает на нее, как будто уже вознесся на небо. И должно быть, приходит в его шальную голову мысль - перевалиться за перила, раскинуть руки и броситься с высоты, чтобы коснуться земли, по которой так много ходил.
Узнав от той же Таисьи, когда Марина гуляет со своим Семеном Лукичом в скверике перед домом, Никита Мехов оказался там и долго изображал удивление случайной якобы встрече. Марина попросила мужчин посидеть на скамейке, а сама побежала в недалекий магазин прикупить чего-нибудь к чаю. Когда остались одни, Листопадов уставился на Мехова с усмешкой на губах, глаза даже заблестели с неким озорством.
- Я знал, придешь, - сказал уверенно Семен Лукич.
- Не рад?
- Если честно, то нет. Я уже никого не хочу видеть, Мехов. Не обижайся.
- Какая может быть обида? А с чего решил, что приду?
- Я тебя знаю, ты любопытный.
- И что из того?
- А вдруг помру.
- Типун тебе…
- Помру, и ты не узнаешь, чем кончилась бы моя картина. Угадал?
- Да я случайно тут оказался…
- Не ври. Мне Таисья говорила, что спрашивал. А я ведь тебе расскажу, Мехов. Фролов-то вернулся.
- Куда вернулся?
- Не врубился, вижу.
- Нет, нет, я понял, понял, - торопливо уверил Мехов.
- Там не было времени. Там никто не знал, сколько прошло минут, часов, дней, лет. Фролова окружали красивые девушки, он знал, что райская жизнь продлится вечно. Но он помнил свою Наташу. Мне важен был миг, когда Фролов подошел к роковой черте. За спиной - бессмертие, поверни назад и ты вечен. За чертой - Наташа. Девушка, которая ждет с войны героя. И он, Фролов, ее любит. Мне нравился этот юноша, он жил не по уму. И он перешагнул черту. Вот собственно, Мехов, о чем я хотел... Он перешагнул черту ради своей Наташи!
Из-за угла дома показалась Марина Ливанская с авоськой. И тут Семен Лукич заторопился.
- Он вернулся домой, - быстрым говорком продолжил Листопадов. - Был крутой берег Днепра. Были столетние деревья. Навстречу шла юная Наташа. Но она не узнала Фролова. Она и не могла узнать, потому что была дочерью той, которую любил Александр Фролов и ради которой перешагнул он черту бессмертия. Он просто не знал, что прошло более двадцати лет.
Минуту посидев в раздумье, Семен Лукич улыбнулся и проговорил с грустным и с каким-то вроде застарелым удивлением:
- Что же такое любовь, если человек готов ради нее из рая вернуться на грешную землю?
- Отчего? - заволновался Никита Мехов, - Скажи, отчего ты решил, что нынешние люди не поймут поступка Александра Фролова? Ты же потому отказался от постановки фильма, что уверился - не поймут. Ведь так? Кто же они, Лукич, если не поймут? Зачем они в природе, такие люди?
Листопадов не успел ответить, подошла Марина Ливанская и пригласила Мехова на чай, но он сослался на неотложные дела и отказался.
А вчера Никита Мехов узнал последнюю новость о Семене Лукиче. Позвонила Марина Ливанская.
- Никита, извини, - начала она неуверенно. - Я не знаю что делать. Семен Лукич пропал. Случайно не появлялся? Не звонил?
- Как пропал? - растерялся Никита Егорович. - Куда пропал?
- Если бы знала! - Марина была сильно огорчена и растеряна. - Сам он уйти не мог, ключа не было. И дверь не взломана. Как-то связался, видать, с прежними дружками и они ему отперли снаружи. Ничего не взял из вещей, кроме одежды, что носил. Даже остатки пенсии не тронул. Значит, не в пивную побежал. Да я уже все вокруг обошла. Нет его нигде...
Не мог же он бесследно растворился в воздухе, как мечтал.
- Куда он мог уйти? - спрашивала Марина.
Никита Мехов не сомневался, что Лукич ушел в бомжи, и живет на какой-нибудь городской свалке, как на острове среди подобных себе отщепенцев. Марине Ливанской обещал, что подумает, где искать Лукича, и она положила трубку. Он сел за письменный стол, долго сидел, оцепенев, занес запись в дневнике, затем стоял у окна и думал о лягушачьем царстве, о Наполеоне, о букашке и о том, что нет другой подлинной ценности, кроме жизни. "И так печально сознавать, что весь умру".
Да вдруг и так пронзительно - вопреки логике! - Никите Мехову захотелось поверить, что Лукич ушел из города умышленно и добрался до того непролазного болота, а ему навстречу вышла из леса дивная дева…
И теперь он там, на своем острове. Пронесенный им через всю жизнь вымысел оказался и не вымыслом вовсе, а правдой, потому что вера сотворилась в реальность. Человек так долго и так преданно верил в мечту, что она стала явью. И в эти минуты среди изначальной и вечной красоты безобидный Семен Лукич стал молодым, потому что скинул старость, как ветхую одежду, и с пышной копной волос на голове снова похож на одуванчик. Ему там хорошо, потому что не может быть человеку плохо на том чудном острове. И только печаль о нас может тревожить Семена Лукича Листопадова. Ох, эта печаль!
И хотелось верить Никите Мехову, что не выдержит рая Семен Листопадов и перешагнет заветную черту. Он придет к смертным людям, чтобы рассказать историю Александра Фролова, который любил Наташу. Он вернется рассказать эту повесть ради того, чтобы никто не сомневался, что жизнь сама по себе ничего не стоит, будь хоть вечной, если не пронизана любовью, как день солнцем.

                        1999 г.

Северная панорама